Оглавление книги

06. Гус и Иероним - «Великая борьба»

Aудиозапись
Ян Гус (1370-1415)
Ян Гус перед собором в Kонстанце (1415)
Приготовления к сожжению Яна Гуса (1415)
Иероним (1365-1416)

Оба реформатора трудились в Богемии. Рим планировал „обезвредить“ этих мужей истинной веры. Гус (1370-1415) боролся не против самой церкви, а только против злоупотребления ее авторитетом. Церковь приговорила Гуса и Иеронима (1365-1416) к смерти, как еретиков. Оба были казнены, но перед этим смогли засвидетельствовать об истине религиозным и светским правителям.

-----------------------------------------------

Весть Евангелия распространилась в Богемии давно, еще в девятом веке. Библия была переведена, и общественное богослужение проводилось на языке этого народа. Но с возрастанием влияния папы Слово Божье стало отодвигаться на задний план. Григорий VII, присвоивший себе обязанность смирять гордость королей, был полон не меньшей решимости поработить народ, поэтому им была выпущена булла, запрещающая совершение общественного богослужения на чешском языке. Папа объявил, что «Вседержителю нравится, чтобы служение проходило на незнакомом языке, и что пренебрежение этим правилом привело к возникновению большого зла и ересей» (Wylie, т.3, гл.1). Таким образом, Рим с помощью декретов погасил свет Божьего Слова, и люди оказались во тьме. Но Небо обеспечило другие средства для сбережения церкви. В Богемию приехало много вальденсов и альбигойцев, вынужденных в результате гонений покинуть свои дома во Франции и Италии. Они не осмеливались учить публично, тем не менее с большим рвением работали скрытно. Благодаря этому истинная вера сохранялась из века в век.

Еще до появления Гуса в Богемии были люди, которые выступали с протестами, осуждающими разложение церкви и распущенность народа. Их труды повсюду возбуждали интерес. Это напугало церковных иерархов, и начались преследования приверженцев Евангелия. Будучи вынужденными проводить свои богослужения в лесах и горах, они и там преследовались солдатами, и многих из них предавали смерти. Через некоторое время папой был выпущен декрет о том, что всех отделившихся от богослужений в римской церкви необходимо предать сожжению. Но, расставаясь с жизнью, христиане предвкушали триумф своего дела. Один из тех, кто проповедовал, что «спасение можно найти только через веру в распятого Спасителя», умирая, сказал: «Ярость врагов истины сейчас превозмогает нас, но это не навсегда; среди простых людей восстанет некто, без меча или власти, и его они не в состоянии будут превозмочь» (Wylie, т.3, гл.1). Время Лютера еще не наступило, но уже сейчас приобретал влияние тот, свидетельству которого предстояло привести нации в движение против Рима.

Ян Гус был человеком простого происхождения, он рано остался сиротой после смерти своего отца. Его богобоязненная мать, полагавшая, что образование и страх Божий являются самыми ценными приобретениями, старалась обеспечить этим наследством своего сына. Гус учился в провинциальной школе, а затем поступил в университет в Праге, получив допуск к учебе по линии благотворительности. По пути в Прагу Гуса сопровождала его мать; овдовевшая и бедная, она не могла дать сыну мирского богатства, но когда они подошли к древнему городу, она преклонила колени рядом с сыном, оставшимся без отца, и просила для него благословений у Отца Небесного. Эта мать даже не могла себе представить, каков будет ответ на ее молитву.

В университете Гуса скоро заметили благодаря его неутомимым стараниям и отличным достижениям, а за его безупречный образ жизни, доброту и обаяние он получил всеобщее признание. Он был добросовестным последователем римской церкви и настойчивым искателем духовных благословений, которые эта церковь обещала дать. Если случался какой-то праздник, он шел исповедоваться, платил последние несколько монет и подключался к шествию, чтобы участвовать в обещанном очищении. После завершения курса обучения он принял духовный сан и, быстро достигнув высокого положения, вскоре был направлен ко двору короля. К тому же, он стал профессором, а затем ректором того самого университета, в котором обучался. За очень короткий период времени незаметный стипендиат благотворительного фонда стал тем, кем гордилась его страна и чье имя прославилось во всей Европе.

Но Гус начал работу преобразования в другой области. Через несколько лет после того, как он принял духовный сан, его назначили священником Вифлеемской капеллы. Основатель этой церкви защищал, как дело великой важности, проповедь Писаний на языке народа. Несмотря на противостояние Рима такой практике, она не была полностью упразднена. В Богемии бытовало огромное невежество относительно истин Библии, и среди людей всех сословий господствовала самая ужасная безнравственность. Эти пороки Гус нещадно обличал, обращаясь к Слову Божьему, чтобы проводить в жизнь принципы истины и чистоты.

Житель города Праги Иероним, впоследствии оказавшийся столь тесно связанным с Гусом, по возвращении из Англии привез с собой произведения Уиклифа. Королева Англии, изменившая свои взгляды под влиянием учения Уиклифа, была принцессой Богемии, и во многом благодаря ее влиянию произведения реформатора получили широкое распространение в ее родной стране. Эти работы Гус читал с интересом; он считал их автора искренним христианином и был расположен благосклонно относиться к реформам, которые тот отстаивал. Даже еще не понимая этого, Гус вступил на тропу, которая уведет его очень далеко от Рима.

Приблизительно в это время в Прагу из Англии прибыли два незнакомца – ученые люди, которые получили свет и договорились принести его в эту далекую землю. Они начали с открытого обличения папского господства, но в скором времени власти заставили их замолчать; однако, не желая оставлять цели своей миссии, они прибегли к иным методам. Они были столь же хорошими художниками, как и проповедниками, и начали применять свое искусство. В открытом, доступном для народа месте они выставили две картины. На одной был изображен «кроткий и сидящий на осле» (Ев. Матфея 21:5) Христос при въезде в Иерусалим босой, в изношенной от странствований одежде в сопровождении апостолов. На другой картине нарисовано шествие понтифика – папа в своем богатом церковном облачении и трехъярусной тиаре, сидящий на роскошно убранном коне, с выступающими впереди трубачами и в сопровождении кардиналов и прелатов в пышных одеяниях.

Это была проповедь, которая приковала внимание всех слоев общества. Толпы людей приходили поглядеть на эти картины. Каждый мог вникнуть в изображенную мораль, и многие были глубоко впечатлены увиденным контрастом между скромностью и смирением Христа и гордыней и надменностью папы – Его мнимого слуги. Великое смятение возникло в Праге, и спустя некоторое время эти чужеземцы посчитали необходимым уехать в целях безопасности. Но урок, преподанный ими, не остался забытым. Картины наложили глубокий отпечаток на взгляды Гуса и привели его к более тщательному изучению Библии и работ Уиклифа. Несмотря на то что он все еще не был готов к принятию всех реформ, отстаиваемых Уиклифом, все же он смог лучше разглядеть характер папства и с большим дерзновением стал осуждать гордость, тщеславие и испорченность этой иерархии.

Из Богемии свет распространился в Германию, поскольку волнения в Пражском университете вызвали уход сотен немецких студентов. Многие из них благодаря Гусу впервые познакомились с Библией и по возвращении домой возвещали Евангелие на своей родине.

Вести о событиях в Праге дошли до Рима, и Гус был в скором времени вызван, чтобы предстать перед папой. Подчиниться – значит приговорить себя к неминуемой смерти. Король и королева Богемии, университет, многие знатные люди и члены правительства объединились в прошении к понтифику, чтобы Гусу разрешили остаться в Праге, а в Риме отвечать через его представителя. Вместо того чтобы принять во внимание это ходатайство, папа приступил к суду и признал виновным Гуса, а затем объявил, что город Прага теперь находится под интердиктом (отлучением от церкви – прим. ред.).

В то время такое наказание производило всеобщую тревогу. Ритуалы, которыми сопровождалось отлучение, были хорошо продуманы для того, чтобы вызывать ужас в народе, смотревшем на папу как на представителя самого Бога, имеющего ключи от Неба и ада и наделенного полномочиями быть судьей как в светских, так и в духовных вопросах. Считалось, что врата Неба закрыты для того места, которое находилось под интердиктом, и что пока папа не снимет свой запрет, мертвые будут лишены благословенных обителей рая. В знак этого ужасного бедствия все религиозные службы прекращались. Церкви закрывались. Браки заключались во дворах церквей. Мертвых не разрешалось предавать освященной земле, и их погребали без похоронных церемоний в канавах или на полях. Благодаря таким мерам, будоражившим воображение, Рим установил контроль над сознанием людей.

Прага наполнилась смятением. Большая группа людей объявила Гуса причиной их бедствий и потребовала предать его возмездию Рима. Чтобы утихла гроза, реформатор уехал на время в родную деревню. Друзьям, оставшимся в Праге, он писал: «Я удалился из вашей среды, дабы следовать предписаниям и примеру Иисуса Христа, чтобы не дать возможности людям с поврежденным умом навлечь на себя вечное осуждение и не стать для благочестивых причиной несчастий и преследований. Я ушел, предвидя, что нечестивые священники смогут еще долго запрещать проповедь Слова Божьего среди вас; но я не ушел, чтобы отрицать Божественную истину, за которую с Его помощью желаю умереть» (Bonnechose, The Reformers Before the Reformation, т.1, стp. 87). Гус не прервал своих трудов, он объезжал соседние деревни, проповедуя толпам жаждущих слушателей. Те меры, к которым прибег папа для искоренения Евангелия, стали причиной его еще более широкого распространения. «Ибо мы не сильны против истины, но сильны за истину» (2 Коринфянам 13:8).

«Разум Гуса на этом этапе деятельности стал ареной мучительной борьбы. Несмотря на то что церковь преследовала цель сокрушить его своими ударами, Гус все же не отвергал ее авторитета. Римская церковь все еще была для него женой Христа, а папа – представителем и наместником Бога. То, с чем вел борьбу Гус, было злоупотребление авторитетом, а не сам принцип. Это привело к ужасному конфликту между его убеждениями и требованиями совести. Если власть была справедливой и непогрешимой, то как получилось, что он чувствовал себя вправе не подчиняться ей? Подчинение здесь, как он понимал, было грехом; но как же подчинение непогрешимой церкви может привести к такому? Для него это было неразрешимой проблемой, сомнением, которое постоянно мучило его. Самое подходящее объяснение, на которое он был способен, заключалось в том, что все это случилось, как и в дни Спасителя, когда священники церкви стали нечестивыми и использовали законную власть в незаконных целях. Это побудило его принять для себя как руководство возвещать другим правило, согласно которому предписания Библии, принятые разумом, являются законом для совести; другими словами, единственным непогрешимым путеводителем является то, что Бог говорит в Библии, а не священники в церкви» (Wylie, т.3, гл.2).

Когда по прошествии какого-то времени смятение в Праге стихло, Гус вернулся в свою Вифлеемскую капеллу, чтобы с особым усердием и смелостью продолжить проповедь Слова Божьего. Его враги были активными и сильными, но королева и многие знатные люди являлись его друзьями, и народ в большинстве своем находился на его стороне. Сопоставляя его чистые и благородные наставления и святую жизнь с унижающими человеческое достоинство догмами, провозглашаемыми католиками, а также с их корыстолюбием и распутством, многие считали честью поддерживать Гуса.

До сих пор Гус трудился в одиночку; но сейчас Иероним, ставший в свою бытность в Англии приверженцем учения Уиклифа, присоединился к работе в деле реформы. В дальнейшем в их жизни проявлялось единодушие, их также ожидала и одинаковая смерть. Величие одаренного ума, ораторское искусство и эрудиция – дары, которые приносят популярность, – в большой степени были присущи Иерониму; но что касается тех качеств, которые придают характеру подлинную силу, то в этом Гус превосходил Иеронима. Его невозмутимое суждение служило сдерживающей силой импульсивному духу Иеронима, который с подлинным смирением воспринимал это достоинство характера Гуса и подчинялся его решениям. Благодаря их объединенным усилиям, реформа распространялась быстрее.

Бог позволил великому свету воссиять в умах этих избранных мужей, открывая им многие отклонения Рима от истины, однако им не был дан весь свет, который необходимо было направить на мир. Через этих Своих слуг Бог выводил людей из тьмы римской веры; но им надлежало встретить множество великих испытаний, и Он продолжал вести их шаг за шагом так, чтобы они могли их перенести. Они не были подготовлены к тому, чтобы мгновенно получить весь свет. Как солнце в полдень во всей своей славе ослепляет тех, кто продолжительное время пребывал в темноте, так и этот свет, будучи явленным, заставил бы их отвернуться от него. Поэтому Бог открывал его этим мужам мало-помалу, чтобы люди могли его принять. Из века в век другие преданные работники должны были следовать их путем, спокойно ведя людей далее тропой реформы.

А в церкви продолжалось разделение. Три папы боролись за превосходство, и их соперничество наводнило христианский мир злодеяниями и смятением. Не удовлетворившись обменом анафемами, они прибегли к мирским средствам поражения. Каждый стремился приобрести оружие и набрать солдат. Конечно, для этого нужны были деньги, и чтобы добыть их, все дары церкви, должности и благословения были выставлены на продажу. Священники, беря пример с вышестоящих по рангу, тоже практиковали симонию и вели войны, чтобы обуздать своих противников и укрепить собственную власть. С увеличивающимся день ото дня бесстрашием Гус разоблачал эти гнусности, которые дозволялись во имя веры, и люди открыто обвиняли лидеров Рима в том, что те были причиной несчастий, поразивших христианство.

И вновь Прага, казалось, стояла на краю кровавого конфликта. Как в прежние века, слуга Божий был провозглашен «смущающим Израиля» (3 Царств 18:17). Город вновь находился под интердиктом, и Гус уехал в свою родную деревню. Верное свидетельство, исходившее из его любимой Вифлеемской церкви, умолкло. Ему надлежало говорить всему христианству с более высоких подмостков, прежде чем отдать свою жизнь, засвидетельствовав об истине.

Для устранения зла, приведшего Европу в смятение, в Констанце был созван вселенский собор. Его собрал по просьбе императора Сигизмунда один из трех враждующих пап – Иоанн XXIII. Папа Иоанн был далек от того, чтобы сильно желать этого собора; его характер и политика не могли вынести никакой критики даже со стороны прелатов, слабых в вопросах морали, что в те времена было характерно для священнослужителей. Тем не менее он не решился противиться желанию Сигизмунда.

Основная цель собора состояла в том, чтобы ликвидировать разделение в церкви и покончить с ересью. Поэтому туда были призваны явиться два антипапы, а также главный пропагандист новых учений Ян Гус. Первые в целях собственной безопасности не присутствовали лично, а были представлены своими делегатами. Папа Иоанн, якобы инициатор собора, прибыл на него, сильно опасаясь и подозревая, что тайная цель императора – разоблачить его и призвать к ответу за грехи, которыми он опозорил тиару, а также и за те преступления, которые обеспечили ему обладание ею. Все же он появился в Констанце с большой помпезностью, сопровождаемый высшими духовными чинами и свитой придворных. Все духовенство, сановники города и огромная толпа горожан вышли приветствовать его. Над его головой был распростерт золотой навес, который несли четыре высокопоставленных государственных чиновника. Перед ним несли хостию. Богатые одежды кардиналов и знати производили сильное впечатление.

Тем временем другой путешественник подходил к Констанцу. Гус осознавал риск, на который шел. Он расстался со своими друзьями так, как будто никогда больше не встретится с ними, и отправился в путь, чувствуя, что это приведет его на костер. Хотя он и получил одну охранную грамоту от короля Богемии, а вторую – от императора Сигизмунда, уже находясь в пути, тем не менее сделал все приготовления с учетом своей возможной гибели.

В письме, отправленном своим друзьям в Прагу, он написал: «Я ухожу, братья мои, с охранной грамотой от короля, чтобы встретиться со своими многочисленными и беспощадными врагами... Я полностью доверяю всемогущему Богу, своему Избавителю; я верю, что Он услышит ваши пылкие молитвы и вложит Свое благоразумие и мудрость в мои уста, чтобы я мог противостать им; и что Он даст мне Своего Святого Духа, чтобы укрепить меня в Его истине, чтобы я мог мужественно встретить соблазны, тюрьму и, если будет необходимо, мучительную смерть. Иисус Христос пострадал за Своих возлюбленных, и поэтому нужно ли нам удивляться, что Он оставил нам Свой пример, чтобы мы сами могли претерпевать все для своего спасения? Он – Бог, а мы – Его создание; Он – Господь, а мы – Его слуги; Он – Господин мира, а мы – жалкие смертные, однако Он понес кару! Отчего тогда не должны страдать мы, особенно если, страдая, мы очищаемся? Потому, возлюбленные, если моя смерть послужит Его славе, молитесь, чтобы она наступила побыстрей, и чтобы Он дал мне сил выстоять во всех моих скорбях. Но если будет лучше, чтобы я вернулся к вам, молитесь Богу, чтобы я вернулся без пятна, – то есть, чтобы не утаил ни одной крупицы истины Евангелия, чтобы оставил братьям отличный пример для подражания. Вероятно, вы уже никогда не увидите моего лица в Праге; но коли случится так, что всемогущий Бог соблаговолит возвратить меня к вам, то давайте станем тогда более настойчиво углубляться в знание Его закона и совершенствоваться в любви к нему» (Bonnechose, т.1, стp. 147-148).

В следующем письме священнику, который стал приверженцем Евангелия, Гус в глубоком смирении говорил о своих собственных ошибках, обличая себя в том, что «раньше любил носить богатые одежды и тратить часы на ничего не значащие занятия». Затем он добавил эти трогательные наставления: «Да заполнит твой разум слава Божья и спасение душ, а не обладание приходами и имениями. Бойся украшать свой дом больше, чем свою душу; и более того, оказывай заботу своему духовному храму. Будь добродетелен и почтителен с бедными и не растрачивай средства на пиршества. Измени свою жизнь и удерживайся от роскоши; я боюсь, что ты будешь жестоко наказан, как и я сам… Ты знаешь мое учение, так как ты принимал мои наказы с детства, поэтому мне не нужно писать тебе дальше. Но я умоляю тебя милостью Божьей не подражать мне ни в одной из тех суетных вещей, в которых ты видел меня оступившимся». На конверте письма он добавил: «Я заклинаю тебя, друг мой, не распечатывать это письмо, пока ты не получишь заверение в моей смерти» (Bonnechose, т.1, стp. 148-149).

По дороге Гус везде созерцал знаки влияния своего учения и благосклонность, с которой принимали его труд. Люди толпились, чтобы увидеть его, а в некоторых городах государственные чиновники провожали его, проходя с ним по улицам.

По прибытии в Констанц Гусу была пожалована полная свобода. К охранной грамоте императора добавилось и личное заверение папы о его защите. Но в нарушение этих торжественных и многократных заявлений, через короткое время по распоряжению папы и кардиналов реформатора взяли под стражу и бросили в омерзительную темницу. Позднее он был перемещен в крепость по другую сторону Рейна, и здесь его держали как арестанта. Папа, однако, выиграл своим коварством немного, поскольку вскоре сам был посажен в ту же самую тюрьму (см. Bonnechose, т.1, стp. 247). Перед собором была доказана его вина в самых низменных преступлениях: помимо убийства, симонии и прелюбодеяния, в «грехах, которые стыдно называть». Так объявил cобор; и, наконец, у него отобрали тиару, а самого бросили в тюрьму. Антипап тоже сместили и избрали нового понтифика.

Несмотря на то что сам папа был виновен в более серьезных грехах, нежели те, в которых Гус когда-либо обличал священников и из-за которых требовал реформации, тот же самый собор, свергший понтифика, решил сокрушить и реформатора. Заключение в тюрьму Гуса возбудило великое недовольство в Богемии. Влиятельные вельможи обратились к собору с серьезными возражениями против этого произвола. Император, который с неохотой допустил нарушение охранной грамоты, выступал против судебного процесса по делу Гуса. Но противники реформатора были злы и настойчивы. Они взывали к предубеждениям императора, его страхам, его ревности по церкви. Они привели обширные аргументы, доказывая, что он был «абсолютно свободен от клятвы перед еретиком», и что собор, будучи выше императора, «мог освободить его от данного слова» (Jacques Lenfant, History of the Council of Constance, т.1, стp. 516). И таким образом они добились своего.

Ослабленный недугом и тюремным заключением – сырой, грязный воздух карцера стал причиной лихорадки, чуть не прервавшей его жизнь, – Гус наконец предстал перед собором. Скованный цепями, он стоял там в присутствии императора, который честью и доброй совестью поручился охранять его. В течение долгого судебного разбирательства Гус с твердостью защищал истину, и в присутствии созванных высших чинов государства и церкви он произнес торжественный и справедливый протест против развращенности духовенства. Когда от него потребовали сделать выбор: отказаться от своих доктрин или претерпеть смерть, он принял судьбу мученика.

Милость Бога была ему опорой. В продолжение недель, прошедших до его заключительного осуждения, небесный покой пребывал в его душе. «Я пишу это письмо, – извещал он друга, – в темнице, рукой, закованной в цепи, в ожидании завтрашнего смертного приговора… Когда с помощью Иисуса Христа мы снова встретимся в прекрасном мире будущей жизни, ты поймешь, как милостиво Бог показал Себя мне – как действенно Он подкреплял меня среди моих искушений и испытаний» (Bonnechose, т.2, стp. 67).

Во мраке тюремной камеры он предвидел триумф истинной веры. Возвращаясь в своих снах в церковь в Праге, где он возвещал Евангелие, он видел, как папа и его епископы стирают изображения Христа, которыми он расписал ее стены. «Это видение причинило ему страдание, но на следующий день он увидел во сне много живописцев, занятых реставрированием этих изображений более яркими красками. Как только их работа закончилась, художники, которых обступила огромная толпа, прокричали: „Сейчас пусть приходят папы и епископы! Они больше никогда не сотрут их!“» Реформатор, поясняя свой сон, сказал: «Я убежден, что облик Христа никогда не изгладится ими больше. Они стремились истребить его, но он будет вновь запечатлен во всех сердцах проповедниками, намного превосходящими меня» (D`Aubigne, т.1, гл.6).

В последний раз Гус предстал перед собором. Это было грандиозное и блистательное собрание: император, князья империи, королевские делегаты, кардиналы, епископы, священники и внушительная масса людей, пришедших посмотреть на события этого дня. Со всех уголков христианского мира сюда съехались те, которым предстояло стать очевидцами этой первой великой жертвы долгой борьбы за обретение свободы совести.

Приглашенный высказать свое окончательное решение, Гус объявил о своем отказе отречься, и, пристально глядя на монарха, чье слово было так бесстыдно нарушено, он произнес: «По своей собственной воле я появился перед этим собором, имея государственную охранную грамоту и слово присутствующего тут императора» (Bonnechose, т.2, стp. 84). Яркая краска залила лицо Сигизмунда, когда все находящиеся в собрании посмотрели на него.

Приговор провозгласили, и началась церемония низложения. Епископы облекли своего пленника в облачение священника, и когда он взял сутану, то сказал: «Нашего Господа Иисуса Христа тоже одели в белую одежду во время издевательств над Ним, когда Ирод отослал Его к Пилату» (Bonnechose, т.2, стp. 86). Будучи вновь призванным отречься от своих убеждений, он ответил, повернувшись к народу: «С каким лицом в таком случае я буду взирать на Небеса? Как мне смотреть в глаза тому множеству людей, которым я проповедовал чистое Евангелие? Нет. Я ценю их спасение больше этого слабого тела, которому теперь предуготовлена смерть». Одно за другим с него снимали одеяния, и каждый епископ при проведении своей части церемонии произносил проклятие. В завершение «они надели на его голову колпак, или пирамидальную митру, из бумаги, на которой были нарисованы безобразные фигуры демонов, а спереди – привлекающая внимание надпись: «Архиеретик». «С большой радостью, – сказал Гус, – надену я эту позорную митру ради Тебя, Господь Иисус, ведь Ты носил венец из терна».

Когда он был наряжен таким образом, «прелаты провозгласили: „Сейчас мы отдаем твою душу дьяволу“. „А я, – произнес Ян Гус, устремляя свой взор в небеса, – отдаю свой дух в Твои руки, Господь Иисус, потому что Ты искупил меня“» (Wylie, т.3, гл.7).

Его передали светской власти и отвели на место казни. За ним следовала огромная процессия: сотни солдат, священники и епископы в своих дорогих одеждах, а также жители Констанца. Когда он был привязан к столбу и все подготовили к тому, чтобы разжечь костер, мученика вновь призвали спасти себя признанием своих заблуждений. «Какие заблуждения, – сказал Гус, – должен я признать? Я знаю, что невиновен ни в одном. Я призываю Бога в свидетели, что все возвещенное и написанное мной должно было служить для спасения душ от греха и проклятья, и поэтому с радостью подтверждаю своей кровью ту истину, о которой я писал и проповедовал» (Wylie, т.3, гл.7). Когда языки пламени охватили его, он запел: «Иисус, Ты – Сын Давида, смилуйся надо мной», – и так продолжал, пока его голос не утих навсегда.

Даже враги реформатора были поражены его героическим терпением. Ревностный папист, рассказывая о мученичестве Гуса и Иеронима, умершего чуть позже, сказал: «Оба держались твердо, когда приблизился последний час. Они приготовились к костру так, будто собирались на свадебный пир. От них не услышали ни одного стона. Они начали воспевать гимны, когда запылал огонь, и его сила с трудом смогла остановить их пение» (Wylie, т.3, гл.7).

Когда тело Гуса полностью сгорело, его пепел с землей, на которой он находился, собрали и бросили в Рейн, а с его водами он попал в океан. Преследователи Гуса напрасно думали, что искоренили истины, которые он проповедовал. Они не могли себе представить, что пепел, преданный в тот день реке, станет семенем, разбросанным по всем странам; что в еще неизведанных землях оно принесет обильный плод в виде свидетелей за истину. Голос, звучавший в зале собора в Констанце, отозвался эхом, которое будет услышано в каждом последующем столетии. Гуса больше не было, но истина, за которую он погиб, не могла умереть. Пример его веры и непреклонной решимости вдохновил миллионы христиан твердо стоять за эту истину перед лицом пыток и смерти. Его казнь показала всему миру предательскую жестокость Рима. Враги истины, хотя они этого и не знали, продвинули то дело, которое безуспешно пытались разрушить.

И вот еще одному столбу суждено было быть установленным в Констанце. Кровь другого свидетеля должна была дать показания в пользу истины. Иероним, прощаясь с Гусом при его отъезде на собор, призвал его к мужеству и стойкости, говоря, что если тот попадет в какую-нибудь беду, то он сам придет ему на помощь. Услышав об аресте реформатора, верный друг сразу же приготовился сдержать свое слово. Без охранной грамоты он отправился в Констанц с одним единственным спутником. По приезде его убедили в том, что он только подвергает себя риску, не имея возможности предпринять что-либо для избавления Гуса. Он бежал из города, но по пути домой его арестовали, наложили на него оковы и под надзором отряда солдат привели назад. При первом появлении перед собором его попытки ответить на выдвинутые против него обвинения были встречены криками: «На костер его! На костер!» (Bonnechose, т.1, стp. 234). Его ввергли в темницу, приковав цепями в таком положении, которое приносило ему великие страдания, и давали только хлеб и воду. Через несколько месяцев жестокий плен вызвал у Иеронима болезнь, которая угрожала жизни, и его враги, испугавшись, что он может избежать их приговора, начали обходиться с ним менее сурово, и все же он оставался в тюрьме целый год.

Смерть Гуса не привела к тому, на что рассчитывали паписты. Нарушение охранной грамоты вызвало волну возмущения, и собор избрал более безопасный курс, решив не сжигать Иеронима, но вынудить его, если возможно, к отречению. Его привели на собрание и предложили альтернативу: отречься или умереть на костре. В начале тюремного заключения смерть была бы милостью по сравнению с ужасными страданиями, которые перенес Иероним; однако сейчас, ослабленный недугом, тяжелыми условиями заключения, мучимый волнением и неизвестностью, оторванный от друзей и приведенный в уныние смертью Гуса, Иероним лишился силы духа и согласился покориться собору. Он обязался твердо держаться католической веры и согласился с заключением собора по осуждению доктрин Уиклифа и Гуса, кроме, однако, «святых истин», которые они преподавали (Bonnechose, т.2, стp. 141).

Этой уловкой Иероним попытался заставить замолчать голос совести и избежать смерти. Но в уединении в своей камере он яснее понял, что сделал. Он вспоминал о мужестве и преданности Гуса и, напротив, о своем собственном отречении от истины. Он размышлял о Божественном Учителе, Которому дал слово служить и Который ради него претерпел смерть на кресте. До своего отречения он имел мир и утешение во всех своих страданиях, будучи уверенным в Божьем благоволении к нему; но теперь угрызения совести и сомнения мучили его душу. Он знал, что ему придется еще от многого отречься, прежде чем он сможет примириться с Римом. Стезя, по которой он пошел, могла окончиться лишь абсолютным отступлением от веры. Решение было принято: чтобы уклониться от короткого периода страданий, он не откажется от своего Господа.

В скором времени его снова привели предстать перед собором. Его подчинение не удовлетворило судей. Их жажда крови, возбужденная смертью Гуса, требовала свежих жертв. Лишь безоговорочно отвергнув истину, Иероним мог остаться в живых. Но он принял решение открыто признать свою веру и последовать за своим братом-мучеником на костер.

Он отказался от своего недавнего отречения и, как человек, осужденный на смерть, торжественно потребовал предоставить ему возможность осуществлять свою защиту. Боясь воздействия его слов, прелаты добивались того, чтобы он просто принимал или отвергал подлинность обвинений, выдвигаемых против него. Иероним возразил против такой жестокости и неправосудия. «340 дней вы держали меня в изоляции в ужасной тюрьме, – сказал он, – среди грязи, нездоровой атмосферы, зловония и в крайней нужде; после этого вы доставляете меня сюда, выслушиваете моих смертельных врагов и отказываетесь выслушать меня. Если правда то, что вы мудрые люди и светочи мира, то поберегитесь грешить против справедливости. Что до меня, я просто слабый смертный, моя жизнь маловажна, и когда я увещеваю вас не выносить несправедливый приговор, то говорю это более для вас, чем для себя» (Bonnechose, т.2, стp. 146-147).

Его просьбу, наконец, удовлетворили. В присутствии своих судей Иероним стал на колени и помолился о том, чтобы Дух Божий контролировал его мысли и слова, чтобы он ничего не мог сказать вопреки истине или что-то недостойное своего Учителя. Для него в этот день осуществилось обетование Бога, сказанное для первых учеников: «И поведут вас к правителям и царям за Меня... Когда же будут предавать вас, не заботьтесь, как или что сказать; ибо в тот час дано будет вам, что сказать; ибо не вы будете говорить, но Дух Отца вашего будет говорить в вас» (Ев. Матфея 10:18-20). Слова Иеронима удивили и привели в восхищение даже его врагов. Целый год он был заключен в темнице, не имея возможности ни читать, ни даже видеть свет, перенося большие телесные муки и душевные страдания. Однако его аргументы были представлены с максимальной ясностью и силой, будто он имел все возможности для исследования. Он указал своим слушателям на длинный список святых людей, осужденных несправедливыми судьями. Едва не в каждом поколении находились те, кто старался улучшить людей своего времени, но они были порицаемы и изгоняемы, хотя, как оказывалось впоследствии, заслуживали признания. Самого Христа осудили на несправедливом суде, будто преступника.

При своем отречении Иероним согласился с обоснованностью судебного решения по осуждению Гуса; теперь же он объявил о своем раскаянии и засвидетельствовал о невиновности и святости мученика. «Я знал его с детства, – произнес он, – он был замечательнейшим человеком, праведным и святым; он был приговорен вами вопреки своей невиновности… А я – я готов умереть; я не страшусь пыток, приготовленных для меня врагами и ложными свидетелями, которые когда-то должны будут ответить за свою ложь перед великим Богом, Которого никто не может обмануть» (Bonnechose, т.2, стp. 151).

Упрекая себя за свой отказ от истины, Иероним продолжил: «Из всех грехов, которые я совершил с юности, ни один так не тяготит мой разум и не вызывает во мне такие мучительные угрызения совести, как тот, который я совершил на этом роковом месте, одобрив ужасающе несправедливый приговор, вынесенный Уиклифу и святому мученику Яну Гусу, моему наставнику и другу. Да, я признаю это от всего сердца и с ужасом объявляю, что позорно струсил, когда, убоявшись смерти, осудил их доктрины. Поэтому я молю... Всемогущего Бога снизойти и простить мои грехи, и в особенности этот, самый чудовищный из них». Указав на своих судей, он с твердостью сказал: «Вы приговорили Уиклифа и Гуса не за то, что они поколебали учение церкви, но просто потому, что они заклеймили осуждением постыдные факты, имевшие место среди представителей духовенства: их роскошь, гордость и все пороки прелатов и священников. То, что они утверждали – неопровержимо, я утверждаю это так же, как и они».

Его перебили прелаты, трясущиеся от гнева; они выкрикивали: «Какие еще нужны в данном случае доказательства?! Мы видим своими собственными глазами упорнейшего из еретиков!»

Без тени волнения Иероним воскликнул: «Неужели вы думаете, что я боюсь умереть? Вы держали меня целый год в отвратительной темнице, более ужасной, чем сама смерть. Вы обходились со мной еще более жестоко, чем с турком, иудеем или язычником, и моя плоть буквально разлагалась на моих костях; но я не жалуюсь, поскольку от жалоб человек становится больным сердцем и духом; но я не могу не высказать своего изумления относительно такого варварского обращения с христианином» (Bonnechose, т.2, стp. 151-153).

Вновь разразилась буря ярости, и Иеронима поспешно увели в тюрьму. Однако на этом собрании были и те, на кого его слова произвели глубокое впечатление и кто желал спасти его жизнь. Его навещали церковные сановники и убеждали покориться собору. За отказ противостоять Риму ему в качестве награды были представлены великолепнейшие виды на будущее. Но, как и его Учитель, когда Ему предложили славу мира, Иероним остался непреклонным.

«Приведите доказательства из Священного Писания, что я ошибаюсь, – сказал он, – и я откажусь от этого».

«Священное Писание! – воскликнул один из его искусителей. – Неужели все должно проверяться им? Кто в состоянии уразуметь его, пока церковь его не растолкует?»

«Но неужели человеческие предания стоят большего доверия, чем Благая Весть нашего Спасителя? – возразил Иероним. – Павел не убеждал тех, кому писал, слушать предания людей, но указывал: „Исследуйте Писания“».

«Еретик! – было сказано в ответ, – я каюсь, что так долго упрашивал тебя. Я вижу, что ты во власти дьявола» (Wylie, т.3, гл.10).

Вскоре ему был вынесен обвинительный приговор, и его отвели на то же самое место, где Гус отдал свою жизнь. Он шел, воспевая Господу, и его взгляд светился от радости и мира. Его взор покоился на Христе, и смерть его уже не устрашала. Когда палач подошел сзади, готовясь зажечь костер, мученик воскликнул: «Подходи смело спереди! Зажигай огонь перед моим лицом. Если бы я боялся, меня бы здесь не было».

Его последние слова, произнесенные в языках пламени, были молитвой: «Господи, Всемогущий Отец! – воскликнул он. – Сжалься надо мной и прости мне мои грехи, ведь Ты знаешь, что я всегда любил Твою истину» (Bonnechose, т. 2, стр. 168). Его голос стих, но губы продолжали шевелиться в молитве.

Когда огонь завершил свою работу, пепел мученика вместе с землей, на которой тот покоился, был собран и, как и прах Гуса, сброшен в Рейн. Вот так погибли Божьи преданные носители света. Но свет истины, которую они провозглашали, свет примера их героизма не мог быть уничтожен. Это было бы подобно тому, как если бы люди попытались заставить солнце двигаться назад по его орбите, чтобы предотвратить рассвет того дня, который уже занимался над миром.

Казнь Гуса зажгла огонь возмущения и ужаса в Богемии. Вся нация понимала, что он пал жертвой злобы священников и предательства императора. Говорили, что он был верным учителем истины и что собор, приговоривший его к смерти, стал виновником этого убийства. Его доктрины теперь привлекали больше внимания, чем когда-либо. Папскими эдиктами труды Уиклифа были приговорены к сожжению, но люди доставали из тайных мест его сочинения, которые удалось сохранить от уничтожения, и изучали их с помощью Библии или тех ее частей, какие могли найти; и многие таким образом были приведены к принятию веры реформатора.

Убийцы Гуса не были безучастными зрителями триумфа его дела. Папа и император объединились, чтобы сокрушить это движение, и армия Сигизмунда была брошена в Богемию.

Но появился освободитель. Командующим богемской армии стал Жижка – один из самых способных генералов своего времени, который вскоре после начала войны полностью ослеп. Веря в Божью помощь и в справедливость их дела, он и его люди противостали самой могущественной армии, которая только могла выступить против них. Вновь и вновь император, подтягивая свежие войска, вторгался в Богемию, но оказывался позорно разгромленным. Гуситы поднялись выше страха смерти, и ничто не могло сокрушить их. Через несколько лет после начала войны храбрый Жижка умер, его место занял Прокоп, который был столь же отважным и искусным генералом и еще более способным лидером.

Противники богемцев, зная, что слепой воин мертв, посчитали это удобной возможностью возвратить все, что потеряли. Теперь папа объявил крестовый поход против гуситов, и внушительная армия была брошена в Богемию, но опять потерпела невообразимое поражение. Провозгласили еще об одном крестовом походе. Во всех папских странах Европы были собраны люди, деньги и военное имущество. Массы народа собрались под знамя папы, будучи убеждены в том, что теперь-то будет положен конец гуситским еретикам. Огромные полчища, уверенные в победе, вошли в Богемию. Народ сплотился, чтобы противостать им. Две армии приближались друг к другу, пока их не стала разделять лишь одна река. «Крестоносцы намного превосходили гуситов количеством, однако, вместо того чтобы стремительно перейти реку и броситься в атаку, для чего они и пришли сюда так издалека, они остановились, как вкопанные, и молча смотрели на гуситов» (Wylie, т.3, гл.17). Внезапно их охватил таинственный ужас. Без единого выстрела эта могущественная армия рассеялась, будто по мановению невидимой силы. Огромное число воинов было уничтожено армией гуситов, которая преследовала беглецов; и внушительное количество трофеев попало в руки победителей, так что война, вместо того чтобы разорить, обогатила Богемию.

По прошествии нескольких лет при новом папе был предпринят еще один крестовый поход. Как и ранее, люди и средства были мобилизованы из всех подвластных папе стран Европы. Велики были льготы, предложенные тем, кто примет участие в этом губительном предприятии. Каждому крестоносцу гарантировали полное прощение самых ужасных преступлений. Всем, кто умрет на войне, была обещана великая награда на Небесах, а тем, кто выживет, – слава и богатства с поля битвы. Снова была собрана огромная армия, которая, перейдя границу, вошла в Богемию. Войска гуситов отходили назад, побуждая, таким образом, интервентов все дальше и дальше продвигаться вглубь страны, чтобы те посчитали, что победа уже в их руках. Наконец, армия Прокопа остановилась и повернулась к врагу, чтобы начать сражение. Крестоносцы, обнаружив теперь свою ошибку, залегли в лагере в ожидании атаки. Как только послышался звук приближающихся гуситов, даже раньше, чем их можно было увидеть, крестоносцы вновь подверглись панике. Князья, полководцы и рядовые солдаты, бросая свое оружие, убегали в разные стороны. Тщетно папский легат, который возглавлял вторжение, пытался собрать напуганные и разрозненные силы. Несмотря на свои отчаянные попытки, он сам оказался в толпе отступающих. Разгром был абсолютным, и снова большие трофеи попали в руки победителей.

Итак, во второй раз огромная армия, посланная наиболее могущественными европейскими странами, состоявшая из полчищ смелых, воинственных людей, обученных и снаряженных для сражения, бежала без боя от защитников маленькой и слабой нации. Это было проявлением Божественной силы. Агрессоров охватил сверхъестественный ужас. Тот, Кто поразил войска фараона на Красном море и вынудил к бегству армию мадианитян, спасавшихся от Гедеона и его трехсот воинов, Кто за один вечер низложил вооруженные силы гордых ассирийцев, вновь простер Свою руку, чтобы подавить силу угнетателя. «Там убоятся они страха, где нет страха; ибо рассыплет Бог кости ополчающихся против тебя. Ты постыдишь их, потому что Бог отверг их» (Псалтирь 52:6).

Папские руководители, отчаявшись завоевать врага силой, наконец, прибегли к дипломатии. Был достигнут компромисс, который, обещая богемцам свободу совести, на самом деле предавал их власти Рима. Богемцы выделили четыре пункта в качестве условий для примирения с Римом: свободу проповеди Библии; право всей церкви на хлеб и вино в причастии и использование родного языка в служении Богу; исключение духовенства из всех светских служб и органов власти; а в случаях преступлений – свершение правосудия в гражданских судах как над мирянами, так и над духовенством. Папская администрация, наконец, «согласилась принять эти четыре пункта, оговорив, однако, что право их объяснения, то есть определение их точного значения, должно принадлежать собору, иными словами, папе и императору» (Wylie, т.3, гл.18). На этом основании договоренность была достигнута, и Рим с помощью лицемерия и притворства обрел то, чего ему не удалось добиться с помощью вооруженного конфликта, поскольку, утверждая собственную интерпретацию пунктов гуситов, а также и Библии, он мог искажать их значение в соответствии со своими замыслами.

Большое число людей в Богемии, видя, что это лишало их свободы, не могли согласиться с такой сделкой. Возникли разногласия и разделения, ведущие к раздорам и кровопролитию среди них. В этой борьбе пал доблестный Прокоп, и Богемия лишилась свободы.

Сигизмунд, предатель Гуса и Иеронима, теперь стал королем Богемии и, невзирая на свою клятву поддерживать права богемцев, делал все, чтобы установить папство. Но он мало что приобрел своим угодничеством Риму. В течение двадцати лет его жизнь было исполнена трудов и опасностей. Его армия была истощена, а сокровищницы опустошены долгой и бесплодной борьбой; и вот, после одного года царствования, он умер, оставив королевство на грани гражданской войны и передав последующему поколению имя, отмеченное бесславием.

Беспорядки, раздоры и кровопролитие затянулись. Снова зарубежные армии вторглись в Богемию. Внутренние разногласия продолжали разорять нацию, а оставшиеся верными Евангелию, подверглись кровавым гонениям.

Так как их бывшие братья, решившись на сделку с Римом, впитали его заблуждения, то те, кто придерживался древней веры, образовали обособленную церковь, назвав ее «Объединенные братья». Это решение вызвало ненависть к ним со стороны всех сословий. Однако их стойкость была непоколебимой. Хотя их заставили искать укрытия в лесах и пещерах, они продолжали собираться, чтобы читать Слово Божье и объединяться в служении Богу.

Через посланников, тайно отправленных в разные страны, они узнавали, что кое-где есть «разрозненные поклонники истины: несколько в одном городе, несколько – в другом, гонимые, как и они; и что среди альпийских гор есть одна церковь, покоящаяся на фундаменте Писания и тоже протестующая против идолопоклоннической развращенности Рима» (Wylie, т.3, гл.19). Эти сведения были восприняты с большой радостью, и с вальденскими христианами был установлен обмен письмами.

Верные Евангелию, богемцы пережидали ночь гонений; даже в этот темный час их глаза были направлены к горизонту, как у людей, ожидающих наступления утра. «Им выпал суровый жребий, но... они помнили слова, которые впервые произнес Гус и повторил Иероним о том, что должно пройти сто лет, прежде чем наступит день. Эти слова были для гуситов тем же, что и слова Иосифа для колен Израиля в доме рабства: „Я умираю; но Бог посетит вас и выведет вас“» (Wylie, т.3, гл.19). «Последние годы ХV века свидетельствовали о медленном, но уверенном росте церквей „Объединенных братьев“. Несмотря на то что они были далеко не в безопасности, все же они радовались сравнительному покою. В начале XVI столетия в Моравии и Богемии насчитывалось двести церквей» (Ezra Hall Gillett, Life and Times of John Huss, т.2, стp. 570). «Таким внушительным был остаток, который, избежав разрушительной ярости огня и меча, смог увидеть наступление предвозвещенного Гусом дня» (Wylie, т.3, гл.19).

 


Оглавление книги

Заказать бесплатно

Видео

Над облаками - Derrol Sawyer

День за днем - Fountainview академия

космический конфликт - Дуг Бэтчелор

...Больше видео

Перевод книги